felisata (felisata) wrote,
felisata
felisata

Жорж Нива: «Знание русского языка приносит мне огромное удовольствие»

23 мая 2014, Михаил Визель

Почетный профессор Женевского университета Жорж Нива — о двуязычии классиков и влиянии русских писателей на французских философов: «Знание русского языка приносит мне огромное удовольствие»


Почетный профессор Женевского университета Жорж Нива — обладатель специального приза литературного конкурса «Русская премия». Так в России оценили его преданность российской культуре и многочисленные публикации о русской литературе. В свой последний визит в Москву профессор представил новую книгу — «Александр Солженицын: борец и писатель». С Жоржем Нива встретился корреспондент «Известий».

— Большинство русистов говорят, что занялись русской литературой, прочитав Достоевского. Как это было в вашем случае?

— Я тоже прочитал Достоевского. Помнится, начав с «Бесов» в замечательном переводе Бориса Шлёцера. Но славистом я стал не благодаря ему, а благодаря одному простому человеку, белоэмигранту по имени Георгий Никитин. Я написал о нем в автобиографической повести «Подарок Георгия Георгиевича», которая была опубликована в «Знамени». Этот подарок — русский язык. Никитин, человек сложной судьбы, осел в моем родном Клермон-Ферране (в Оверни) и стал переплетчиком. Я запомнил на всю жизнь витую лестницу его средневекового дома и то, как он учил меня русскому языку по «Новой азбуке» Льва Толстого.

Моими первым русским текстом оказался «Филиппок». А потом, уже в Сорбонне, большую роль сыграл мой учитель Пьер Паскаль — человек, приехавший в Россию в 1916 году в составе французской Атланты и проживший в ней 17 лет. Он был личным секретарем Чичерина, разбирал в институте марксизма-ленинизма рукописи французского революционера Гракха Бабёфа , а потом «заболел» протопопом Аввакумом. Можете себе представить, что это был за человек. Он никого не оставлял равнодушным. Некоторые его лекции вызывали во мне бунт. Но иметь учителя, с которым ты ведешь бой, — это очень хорошо.

— У вас превосходный русский язык. Вы — один из тех немногих счастливцев, которые могут сейчас читать «Войну и мир» так, как она была задумана Толстым. Скажите: французский язык «Войны и мира» — это действительно аристократический язык начала XIX века или всё-таки особый «русский французский», как сейчас есть «китайский английский»?

— Нет, это настоящий аристократический язык XIX века. Может быть, не начала, а середины, того времени, когда Толстой писал свой роман. Вообще-то многие русские писатели пытались писать по-французски. Пушкин, Цветаева… Но я всегда испытываю неловкость, когда их французские тексты публикуют отдельно. Если бы Александр Сергеевич написал только это, он бы не остался в истории. Что же касается Цветаевой — она пишет по-французски так же оригинально, как по-русски. Можно сказать, она рвет язык, и это раздражает по-французски, как раздражает по-русски.

— Мы редко задумываемся о том, что практически все русские классики были русско-французскими билингвами. Они не просто в совершенстве выучили французский, как Гоголь выучил итальянский, а росли на нем с детства. Как вам кажется, отложило ли это отпечаток на то, что и как они писали по-русски?

— У них было не просто два языка, но и две культуры. У того же Толстого — крестьянская культура Ясной Поляны, в которой он рос, и аристократическая. Эти две культуры были для них как два легких, правое и левое. Он дышал ими одновременно, и это многое объясняет у Толстого. Французский язык оставляет след. Например, в синтаксисе. Когда Толстой начинает размышлять о диалектике свободы и необходимом в истории — мне кажется, что он пишет не по-русски, а по-французски: длинные предложения, сложная латинская грамматика. Если бы он писал только так, это было бы несносно! Но в диалогах и особенно в маленьких рассказах для детей (которым меня учил Георгий Георгиевич) он пишет совсем по-другому, очень далеко от французской речи — и этот синтаксис поговорок и идиом потом приводил меня к Солженицыну, к «Красному колесу».

— Но едва ли он мог привести вас к Андрею Белому, которого вы тоже переводили.

— Конечно, у Андрея Белого язык бытийствует по-своему. Это как парник, где всё цветет странным образом. Когда я переводил «Петербург» вместе с Жаком Като, это было очень приятное время моей жизни. Мы переводили его устно, потому что у Андрея Белого в прозе трехсложный ритм все время меняется. Это было абсолютное наслаждение! Так что знание русского языка принесло мне огромное удовольствие. И, что самое важное, продолжает приносить.

— Вы не только славист и переводчик, но и консультант издательств, составитель «русской серии». Кто из современных русских писателей известен сейчас во Франции?

— Сорокин, Пелевин. Но я через свою серию в издательстве «Файар» «проталкивал» несколько иных авторов — Марка Харитонова, Михаила Шишкина, Алексея Иванова. Хотя, что касается Шишкина, я очень ценю его стиль, но меня немножко утомляет его идеология «русского самоненавистника», я хорошо знаю такую категорию. Но — беру его новый текст и попадаю под его обаяние, ничего не могу с этим поделать! Хотя сказать, что Харитонов или Шишкин имели успех, я не могу. Увы.

— А кто-нибудь из русских авторов после Достоевского имел успех во Франции?

— Конечно, Пастернак, «Доктор Живаго». Некоторые из тех, кого принято называть «диссидентами» (хотя Солженицын очень не любил этого слова). Василий Гроссман, его «Жизнь и судьба» вышла по-французски в Лозанне намного раньше, чем в России, в 1980 году, и имела огромный успех, огромный резонанс. В каком-то смысле она сформировала нас, следы этой книги можно найти у многих французских философов, в их рассуждении о свободе и рабстве и о возможности свободы при рабстве.

— Наверное, если Гроссман, то и Шаламов?

— О да, безусловно! «Колымские рассказы» тоже оставили стилистический след во французской прозе. Многие рассуждают о том, как можно передавать непередаваемое. А Шаламов это делает, причем совершенно по-другому, чем Солженицын и Гроссман, и уж тем более по-другому, чем любой из французских писателей.

— На этот раз вы приехали в Москву, чтобы получить Русскую премию, почетную номинацию «За вклад в развитие и сбережение традиций русской культуры за пределами Российской Федерации». Что это значит для вас — «традиции русской культуры»?

— Русский язык — это великий посредник. Например, недавно я купил толстый том переводов Пауля Целана на русский язык. Моё знание немецкого языка недостаточно, чтобы наслаждаться Целаном, а французские переводы мало что давали. И лишь благодаря превосходным русским переводам Марка Белорусца, Татьяны Баскаковой и Ольги Седаковой я заново открыл для себя Целана. То же самое можно сказать про русские переводы Хайдеггера, выполненные Владимиром Бибихиным. Когда русским языком оперируют такие люди, им удается что-то уловить, передать все оттенки и «темные места» авторов. Я благодарен им за это и благодарен русскому языку.

http://izvestia.ru/news/569743
Tags: Франция, литература, русский язык
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments